Как начальник ивановского НКВД написал Сталину донос на наркома Ежова

Cегодня, 30 октября, – в День политических репрессий Ivanovonews завершает публикацию воспоминаний Михаила Шрейдера, работавшего с 1935 по 1938 в руководстве ивановского НКВД.

Об авторе и первая часть ЗДЕСЬ.
Предыдущая часть ЗДЕСЬ. 

После ареста, пытаясь, чтобы его дело забрали в Москву, под пытками он рассказал ивановским следователям, что является шпионом нескольких зарубежных разведок. В Москве Шрейдер планировал отказаться от показаний и попытаться доказать свою невиновность. ***
В Москве в апреле 1939 года меня вызвали на допрос к майору госбезопасности Макарову. Ему я сказал, что в Иванове меня страшно избивали и пытали, и я вынужден был наговорить на себя всякую чушь и выдумать себе вербовщика в лице палача и садиста Нарейко, который хотя и сволочь, но никогда никуда меня не вербовал. Однажды на допрос пришел начальник Главного управления милиции и замнаркомвнудел Серов.
 - Вы считаете себя совершенно невиновным человеком? — спросил он.
- Разве я могу считать себя невиновным, когда меня окружает столько внушительных фигур, вооруженных резиновыми дубинками, под руководством такого «замечательного дирижера», каким является гражданин Макаров? Тут поневоле назовешь себя незаконнорожденным. сыном императора Маньчжоу-Го Пу-И, а не только участником контрреволюционного заговора
- Мне кажется, Шрейдер, что ваше положение не должно располагать к шуткам… Вы еще можете спасти свою жизнь, если чистосердечно признаетесь во всем.
- Я уже признался в стольких «грехах» и столько насочинял всякой несусветной чуши, что трудно выдумать что-нибудь еще, - с грустной иронией ответил я.
- Вот вы, например, очень могли бы помочь мне, новому в органах человеку, - пропуская мимо ушей мое замечание, продолжал Серов, - если бы разоблачили работников Главного управления милиции, участвующих в вашем контрреволюционном заговоре. Ведь поймите, я чувствую, что окружен врагами, и не знаю их. А вашим чистосердечным признанием вы могли бы помочь мне и хоть частично искупить свою вину.
Меня возмутило это циничное вымогательство ложных показаний, исходящее от замнаркома.
- Гражданин начальник, - решительно обратился я к Макарову, - запишите в моих показаниях, что основным участником в контрреволюционной организации, в которой я состоял, был нынешний начальник Главного управления милиции Серов. Прошу наше сегодняшнее свидание считать очной ставкой.
Ошеломленный Серов отшатнулся от меня и побледнел. Затем встал со своего места, ни слова не говоря, кивнул Макарову и вышел из кабинета.

***
Следующая моя встреча с Серовым состоялась на торжественном вечере в КГБ, кажется, в 1958 году, где Серов, тогда председатель Комитета госбезопасности, сидел в президиуме, а я, как почетный гость, тоже сидел в президиуме, недалеко от него.
В перерыве я не мог отказать себе в удовольствии подойти к нему и напомнить о нашей встрече в кабинете Макарова.
- Что-то я не помню такого случая, - изобразив удивление, сказал Серов.- Вы, наверняка, путаете. - Но, увидев по выражению моего лица, что я не верю в его забывчивость, он добавил: - Во всяком случае, я очень рад, что вы живы и здоровы. А о прошлом надо постараться забыть.

***
После встречи с Серовым я больше Макарова не видел. Несколько дней меня вообще не вызывали, а затем повели к новому следователю — Ефименко.
На мое заявление, что мое дело спровоцировано бывшим начальником Ивановского НКВД Виктором ЖУРАВЛЕВЫМ, Ефименко пригрозил мне, что если я посмею клеветать на кандидата в члены сталинского ЦК, то меня уничтожат.
Однако я настаивал на своем и однажды меня переодели и куда-то повезли... 

***
Когда меня привели в огромный, прекрасно обставленный кабинет, в нем уже находились Берия, знакомый мне по первому допросу Богдан Кобулов и еще человек шесть, которых я не знал. (Позднее я узнал, что там были Меркулов и Владзимирский).
- Как же это получается? - начал Берия. - Значит, тогда, в Лефортове, ты соврал, отрицая свое участие в контрреволюционной троцкистской деятельности?
Я ответил, что не врал, а доведенный до отчаяния избиениями, пытками, инсценированными расстрелами я вынужден был написать ложные показания, чтобы поскорее быть расстрелянным. Фигурирующего в моем деле вербовщика Нарейко я сознательно оговорил, чтобы избавить от этого палача и садиста не только себя, но и многих других ни в чем не повинных товарищей, над которыми он измывался.
Берия поговорил о чем-то по-грузински с Кобуловым, покачал головой и вдруг неожиданно сказал:
- Ну, а теперь расскажи, кто из аппарата НКВД Московской области приезжал в Иванове, допрашивал и избивал тебя.
Я рассказал о приезде в Иванове Софронова, представившегося мне замначальника следственного отдела центра и приезжавшего по личному распоряжению Журавлева.
- И что ж, тебя крепко били?
- Если бы не крепко, то я никаких показаний бы не дал
Берия повернулся к стенографистке и сказал:
- Пишите — пытали!
Берия предложил мне рассказать все, что я знаю о Журавлеве.
Допрос у Берии продолжался несколько часов.

***
Через некоторое время после встречи с Берией, ко мне на допрос привели… Рязанцева. Лицо его было в синяках и кровоподтеках. (О том, как сам Рязанцев проводил жестокие допросы в ивановском НКВД можно прочитать ЗДЕСЬ)
- Мне хотелось бы, чтобы вы рассказали, как Журавлев обещал вам за дело Шрейдера орден Ленина, - начал следователь Ефименко, обратившись к Рязанцеву. - Как вы его пытали, как получали особые пособия за допросы Шрейдера и как, в свою очередь, давали пособия своим подчиненным Цирулеву, Кононову и другим — по сто рублей за каждый допрос Шнейдера.

Из бормотания Рязанцева я узнал многие неизвестные мне подробности.
Карьера Журавлева началась в Красноярске, когда он в начале ежовской эпопеи успешно спровоцировал дело на первого секретаря обкома Акулинушкина. Когда началось избиение старых чекистских кадров, Журавлев был назначен начальником УНКВД Куйбышевской области и принимал активное участие в провоцировании дела на П. П. Постышева.
По приезду в Иваново, Журавлев решил создать громкое дело — «новый параллельный правотроцкистский центр» из старых работников НКВД. Считая меня подходящей фигурой, достойной возглавить этот центр, Журавлев в первую очередь арестовал моих самых близких товарищей Клебанского, Чангули, а также моих подчиненных Дунаева и Кондакова; выбил из них ложные показания на меня. Кроме того, собрал на меня клеветнические показания от трясущегося за свое «кресло», занятое им после меня, Телейкова, от бывшего начальника Ярославского областного управления милиции Калабухова, а также от ряда взяточников, пьяниц, уволенных мною в свое время из милиции.
Во всех этих провокациях активное участие принимал бывший фельдъегерь Юрьев-Польского райотдела НКВД, ничтожнейшая личность Софронов.

В письме было сказано, что в ЦК ВКП(б) обратился член партии, начальник УНКВД Ивановской области Журавлев, который сообщил важные факты, вскрывшие недостойное поведение Ежова, отрыв его от партии и т.п.
(Этот донос обсуждался 19 ноября 1938 года на заседании Политбюро и был использован Сталиным как формальный повод для снятия Ежова с должности - ред.)
После этого письма Журавлев был немедленно повышен в должности и назначен начальником УНКВД Московской области, а на XVIII съезде партии был избран кандидатом в члены ЦК.

Переехав в Москву, Журавлев захватил с собою Софронова, назначив его начальником следственной части УНКВД Московской области.

Взамен Журавлева начальником Ивановского УНКВД был назначен выдвиженец Ежова, в прошлом рядовой работник НКВД Челябинска, который продвигался «по стопам» Журавлева и перед назначением в Иванове был после Журавлева начальником УНКВД Куйбышевской области — БЛИНОВ.
Находясь в Москве, Журавлев продолжал ревностно следить за работой аппарата УНКВД Ивановской области; он опасался, что его преемник Блинов не сумеет закончить все дела. Поэтому он неоднократно присылал в Иваново Софронова, который принимал участие и в моем деле.

Сопоставляя ряд фактов, я начал смутно догадываться о причинах, заставивших Берию собирать материалы на Журавлева. Один карьерист, видимо, побаивался, что другой, посмевший замахнуться на «сталинского наркома Ежова», в следующий «удачный момент» сможет замахнуться и на него - Берию.
Кроме того, в этот период Берия, добиваясь популярности, решил несколько ослабить фабрикацию «врагов народа», а также смягчить режим в тюрьмах и лагерях. Поэтому случай выезда спецкомиссии в Иванове по расследованию так называемых «перегибов ежовщины» был не единичным.
Позднее я узнал, что Блинов, когда в Иваново приехала специальная комиссия по расследованию моего и Чангули дела, почувствовав, что пахнет «жареным», сделал ловкий маневр и, не дожидаясь результатов расследования и выводов комиссии, приехал в Москву и стал «капать» на своих подчиненных — Рязанцева и других, — которые будто бы не критично и несерьезно подходили к показаниям Шрейдера, недопустимо зверски били его, вследствие чего Шрейдер наговорил на себя кучу всяких нелепостей и несуразностей.
Этим ловким маневром Блинов не только спас себя от возможных наказаний по ивановским делам, но даже был повышен в должности и назначен начальником СПО центра, а позднее стал замминистра госбезопасности.


***
25 июля меня снова вызвали к Ефименко, где мне показали постановление о том, что мое дело было спровоцировано, что я ни в чем не виновен и поэтому дело прекращается. Внизу стояли подписи: Ефименко, Кобулова и главного военного прокурора диввоенюриста Гаврилова. Сверху стояло: «Утверждаю. Берия».
Мне дали право ознакомиться с моим делом…
В нем была справка о том, что Хорхорин отказывается от ранее данных им показаний, вынужденных пытками и избиениями, о моей якобы шпионской и террористической деятельности. Хорхорин умер в тюрьме от скоротечной чахотки.
В следственном деле были справки об отказе от показаний на меня, как вынужденных избиениями и пытками: Чангули, Клебанского, Кондакова, Дунаева и других.
Радзивиловский, арестованный на 5 месяцев позднее меня, оговорив себя и всех своих ивановских помощников (Саламатина, Юревича, Викторова, Ряднова, а также своих бывших начальников Агранова, Реденса и, насколько память мне не изменяет, даже самого Ежова) обо мне сказал так: «Шрейдер не знал о существовании нашей контрреволюционной организации, а если бы узнал, то, как коммунист, фанатично преданный партии, и человек с очень вспыльчивым характером, всех нас бы перестрелял».
А ведь он еще до своего ареста знал, что я в Алма-Ате уже арестован и, следовательно, моя судьба почти предрешена. И все же старался меня выгородить. 
Возможно, тут сыграли роль старое знакомство и полтора года совместной жизни в одной квартире в Варсонофьевском переулке. Очень любя детей, я постоянно возился с его маленьким сынишкой, а жена Радзивиловского, Софья Борисовна, тепло и по-дружески относилась ко мне.

***