Пытки в ивановских тюрьмах: свидетельства очевидца

Cегодня, 30 октября, – День политических репрессий Ivanovonews публикует восьмую часть воспоминаний Михаила Шрейдера, работавшего с 1935 по 1938 в руководстве ивановского НКВД

Об авторе и первая часть ЗДЕСЬ, предыдущая часть - ЗДЕСЬ.

1939 год, ИВАНОВО

Когда меня в наручниках вывели из вагона, я увидел на перроне примерно 25 сотрудников в форме НКВД с обнаженным оружием и четырех проводников со служебными собаками.
Из этой группы мне были знакомы: Нарейко (ранее рядовой оперативник УНКВД), начальник внутренней тюрьмы Москвин и бывший при мне начальником одного из отделений особого отдела Серебряков. Как потом оказалось, среди встречавших были также новый начальник УНКВД (сменивший переведенного в Москву Журавлева) Блинов, начальник следственной части Рязанцев и другие незнакомые мне работники. Вдалеке маячили мои бывшие подчиненные — начальник и несколько оперативных работников железнодорожной милиции.
На привокзальной площади меня ожидал «черный ворон» и стояло несколько легковых машин, видимо, для начальства. Вскоре я был доставлен во внутреннюю тюрьму УНКВД Ивановской области. Меня ввели в кабинет начальника тюрьмы Москвина, стали обыскивать и оформлять документы о моем поступлении.
Дверь с шумом распахнулась и в нее развязной начальственной походкой вошли заместитель начальника УНКВД Нарейко и его помощник Серебряков.
- Ну, что, фашистская б...! - заорал Нарейко. - Думал в Москве выкрутиться? Мы тебе покажем! - И ударил меня по лицу.

 ***
Меня спустили в подвальное помещение тюрьмы и закрыли в камере, где стояла невыносимая жара. К раскаленным стенам невозможно было прикоснуться, они жгли руки. В камере-печке меня продержали почти сутки, а потом перевели в камеру-ледник. И если в первой я вынужден был раздеваться догола, чтобы хоть как-нибудь перенести жару, то здесь я никак не мог согреться — стены и пол были обледенелыми.
Работая в Иванове более 4 лет начальником милиции, я даже не представлял себе, что во внутренней тюрьме НКВД, недалеко от моего служебного кабинета, находились подобные камеры. Когда они были сделаны, мне неизвестно.
Вскоре в камере-леднике я стал совершенно замерзать...

***
На следующий день меня перевели в общую камеру внутренней тюрьмы. Это была одиночка, но сейчас в ней размещались пятеро. Там находились: мой друг, бывший городской прокурор, а затем председатель Ивановского горисполкома Василий Артемьев, заведующий облоно Севанюк, некий сомнительный инженер Калинин и старик священник из Лежневского района. Все они очень тепло меня приняли.
Артемьев и Севанюк рассказали, что, когда в Иванове прибыл новый начальник УНКВД Валентин Журавлев (а затем - сменивший его Блинов), начались массовые аресты всех тех партийных и советских руководящих работников, которые уцелели при Радзивиловском.
Многие из этих арестованных были выдвиженцами из рабочих, в том числе—бывший секретарь горкома партии Кучерова, которая до этого работала швеей на фабрике имени 8 Марта. Кучерова и ряд других женщин-партработников Иванова находились в соседней с нами камере, и Артемьев все время с ними перестукивался.
Артемьев рассказал, что ему устроили очную ставку с Кучеровой, причем обоих по очереди били на этой очной ставке, поскольку они отказывались давать показания друг на друга. Кучерову раздевали почти догола и били по груди. В конце концов Артемьев не выдержал пыток и подписал написанные следователем «показания», что он является немецким шпионом и членом правотроцкистской организации. Затем в присутствии секретаря обкома партии Седина он от своих показаний отказался, рассчитывая, что Седин примет меры к правильному разбору дела, но вместо этого Артемьева снова стали пытать, и он вынужден был снова подписать ранее подписанные ложные показания и добавить к ним, что он еще и японский шпион.
  От Артемьева же я узнал, что в одной из камер лежит тяжело избитый, с проломленным черепом бывший третий секретарь обкома партии Константин Иванович Шульцев, который также отказался в присутствии Седина от подписанных ранее под пытками ложных показаний, после чего был зверски избит. (Впоследствии все это мне подтвердил сам К.И. Шульцев, который уцелел чудом.)

  ***
  В ночь на 9 февраля я был вызван и доставлен на допрос к Рязанцеву. В кабинете уже находились Нарейко, Серебряков, Цирулев и Кононов.
- Ну как, будем говорить? - как только меня ввели, обратился ко мне с вопросом Рязанцев.
-  О чем?
- Ах ты, сволочь! Ты не знаешь, о чем говорить? — сорвался со своего места Нарейко, и не успел я опомниться, как он сильнейшим ударом в голову сбил меня с ног.
После этого все присутствующие в кабинете набросились на меня, стали бить резиновыми палками, топтать сапогами. Не в силах вынести резкую боль, я стал кричать, и один из них (как потом оказалось, Кононов) попытался рукой зажать мне рот. Я, обороняясь, укусил его.
- Ах, сволочь, ты еще кусаться? - заорал Кононов и, подняв меня с полу, с помощью других завязал мне тряпкой рот. На руки надели наручники, связали ноги, свалили меня на пол, и снова начался бандитский шабаш.

Когда я был уже почти без сознания, избиение прекратилось, и я услышал приглушенный голос:
- Поднимите его и посадите на табуретку. Снимите повязку со рта.
В этот момент я увидел перед собою человека в звании капитана госбезопасности – это был начальник областного управления НКВД Блинов:
- Зачем вы доводите следователей до такого состояния? Вы бы по-хорошему рассказали о своей контрреволюционной шпионской деятельности и избежали бы этих неприятностей.
- Гражданин капитан, - обратился я к нему, - я был на допросе у Берии, который обещал мне разобраться с моим делом. Он заверил, что меня никто бить не будет. Как же вы допускаете, чтобы надо мною так издевались?
- Я не знаю, что тебе обещал Берия, - резко сказал Блинов. - Но у меня есть другой приказ - стереть тебя в порошок, но добиться признания. Нам известно, что твои московские дружки хотели тебя освободить, и тебе придется рассказать о тех следователях, которые это хотели сделать. Например, о Чернове.
Я удивился: Чернов не только не собирался меня освобождать, а наоборот — зверски избивал. Я сказал об этом. Но Блинов, не слушая меня, продолжал:
- Расскажешь нам о своем приятеле, начальнике главного управления милиции Чернышеве, который оказался матерым шпионом
После ухода Блинова продолжался «допрос». Очнулся я уже в камере и от товарищей узнал, что меня притащили волоком.

***
Как-то на очередном допросе у Рязанцева кроме обычных подручных Цирулева, Кононова и других я увидел маленького плюгавого человечка, который держал себя со страшной напыщенностью и важностью.
— Ты не узнал меня? - небрежно начальственным тоном спросил он. - Помнишь, как приезжал к нам в Юрьев-Польск? Да где тебе помнить, ты был большим начальником, а мы — маленькие фельдъегери. Теперь видишь, как времена меняются. Ты — шпион и враг народа, и твоя жизнь находится в моих руках.
Он оказался начальник следственного отдела Ивановского УНКВД Софроновым.
Он не раз бил меня резиновой палкой, ругаясь и требуя, чтобы я подписал данные на меня кем-то липовые показания.

***
- Дядя Миша! - увидев меня, еще с порога крикнул Чангули. - Не верь этим провокаторам! Меня пытают, и я подписал составленный ими провокационный документ.
Больше ему не дали говорить. На него посыпались удары со всех сторон. Первым ударил его Рязанцев, затем его свалили на пол, кто-то стал зажимать ему рот, и Чангули рычал, как затравленный зверь.
- Уберите эту сволочь! - заорал Рязанцев, и Чангули почти в бессознательном состоянии волоком вытащили за дверь.
Затем Рязанцев обернулся ко мне с искаженным от злобы лицом, заявляя:
— Все равно мы вас, б...ей, расстреляем.
На меня набросилась вся орава, причем Рязанцев настолько озверел, что начал у меня на спине выплясывать каблуками лезгинку, остальные дикими голосами подвывали: «Асса, асса». В камеру я был доставлен, как обычно, волоком.

***
Два дня меня не трогали, а на третий день ввели в комнату, где находились Кононов и Цирулев. Кононов подошел ко мне вплотную и полуграмотным языком стал требовать, чтобы я написал о своей шпионской работе.
- Как вам не стыдно, Кононов, обвинять в шпионаже меня? - обратился я к нему. - Вы же были моим подчиненным почти 4 года. Разве вы когда-либо замечали мое антисоветское или антипартийное поведение? Вы же много раз одним из первых мне аплодировали.
- Ах ты, фашистская гадина! - заорал мой бывший подчиненный. - Тебе не видать должности полицмейстера, которую обещал тебе Гитлер!
От такой чуши я остолбенел.
- Неужели ты не знаешь, Кононов, что Гитлер истребляет евреев и изгнал их всех из Германии? Как же он может меня, еврея, назначить полицмейстером?
- Какой ты еврей? - к моему удивлению, изрек этот болван. - Нам известно, что ты немец и что по заданию немецкой разведки несколько лет тому назад тебе сделали для маскировки обрезание.
Несмотря на всю горечь моего положения, я рассмеялся. За смех этот, естественно, тут же пришлось платить.

***
Особенно рьяно уговаривал меня в камере «признаться» подозрительный инженер Калинин, который часто «уходил к врачу». Не помню уже, что именно впервые дало нам основания заподозрить его в стукачестве, но как-то раз я довольно громко стал рассказывать Артемьеву, что немного знаком с резидентом итальянской разведки Квазимодо. (Я был уверен, что «инженер» Калинин не читал Виктора Гюго и примет мое заявление за чистую монету.)
Часа через два-три Калинин снова по каким-то срочным надобностям отпросился у вахтера к врачу, а затем, когда вечером меня вызвали на допрос, Рязанцев, который, как оказалось, тоже не читал Гюго, с места в карьер потребовал:
— А ну, гад, рассказывай о своих связях с резидентом итальянской разведки Квазимодо!
Тогда я, не отказав себе в удовольствии, выразил удивление, как могло случиться, что такой умный и знающий человек, как он — начальник следственной части Рязанцев,— вдруг забыл о таком популярном персонаже из всемирно известного и несколько раз экранизированного романа «Собор Парижской богоматери» Виктора Гюго. А затем пояснил, что специально рассказал о Квазимодо в камере, чтобы разоблачить узнанного мною Калинина, бывшего подсадчика в камерах уголовников и самого бывшего уголовника.
Рязанцев пришел в неистовство.
Освобождение от стукача было воспринято товарищами по камере как наша маленькая победа.

***
Однажды ночью на допросе Рязанцев зачитал мне текст постановления о моем расстреле.
Растерявшись, я словно окаменел. Мое лицо покрылось холодным потом.
Цирулев и Кононов подхватили меня под руки. Вперед пошел Рязанцев, за ним Нарейко, в коридоре стояли два брата Павленко. Работая начальником милиции в Иванове, я знал, что братья Павленко являлись исполнителями смертных приговоров, поэтому, увидев их, понял, что меня ведут на расстрел.
Рязанцев, Нарейко и братья Павленко обнажили оружие, и вся наша группа спустилась на нижний этаж, а затем, возле центральной лестницы, в подвальное помещение.
Цирулев и Кононов подтолкнули меня в глубь подвала и поставили лицом к стене.
- Ну, еще не поздно. Будешь говорить?
- Нечего мне говорить! - собрав остатки сил, крикнул я. - Стреляйте, собаки!
Прошло мгновение, раздались выстрелы: один, второй, третий. Было какое-то жуткое понимание, что все кончено, что я уже мертв. Но почему-то я не ощущал боли и не падал. Раздалось еще два выстрела, и снова я не падал и не чувствовал боли. И вдруг в подвале раздался громкий раскатистый смех.
- Ну, что, говнюк, насрал в штаны? - крикнул Нарейко.
Двое из бандитов подошли ко мне, схватили под руки и потащили обратно из подвала.
После всего пережитого ноги у меня подкашивались. Я ни о чем уже не думал, кроме смерти, которая избавила бы меня от всего этого ужаса.

***
Я понимал, что после инсценировки завтра или послезавтра эти бандиты могут расстрелять меня по-настоящему.
Старика священника в нашей камере обвиняли в каких-то незначительных антисоветских высказываниях, и я подумал, что он- единственный из нас, который имеет шансы сохранить жизнь.
- Знаете, батюшка, о чем я вас попрошу? Я знаю, что меня не сегодня-завтра расстреляют, а у меня в Москве остались жена и сын. (Я несколько раз повторил адрес) Если у вас когда-либо будет возможность, найдите мою семью и передайте им, что я умер честным коммунистом. (Я был в таком полусумасшедшем состоянии, что забыл о том, что у меня не один, а два сына.)
— Михаил Павлович, - перекрестившись, торжественно сказал священник, - если буду жив, крестом клянусь, что выполню вашу последнюю просьбу.
  Летом 1938 года этот замечательный старик священник приехал в Москву, привез моей жене антоновских яблок, запомнив из моих рассказов в камере, что она их очень любит, и рассказал, что сидел со мною вместе в Ивановской тюрьме, что меня, по-видимому, расстреляют и что я ни в чем не виноват.
Увидев в квартире двоих малышей, старик забеспокоился и подумал, не произошла ли ошибка, так как я говорил об одном сыне. Тогда жена показала ему нашу семейную фотографию, на которой он сразу же узнал меня и увидел двоих ребят. Жена была потрясена его рассказом и взволнована тем, что я забыл о том, что у нас есть второй сын. Она испугалась, что у меня помутился разум.

Спустя много лет автор узнал, что его бывшие сокамерники по Ивановской тюрьме В. 3. Артемьев и завоблоно Севаток уцелели и были освобождены в 1939 или 1940 году.

***
Пережитый мною кошмар с расстрелом не давал мне покоя. Сутки или двое меня не вызывали на допрос, и я все время думал, что же мне делать дальше. Что предпринять, чтобы поскорее избавиться от физических и моральных пыток? Подтвердить показания, «выбитые» у товарищей? Но какие
И тут я впервые стал думать о том, что если умереть, так с музыкой — и потащить за собою под расстрел кого-нибудь из моих палачей и садистов, на совести которых сотни, а может быть, и тысячи ни в чем не повинных людей.
С Рязанцевым я ранее никогда не встречался и никаких подробностей о его прежней жизни не знаю. Цирулев и Кононов — слишком мелкая сошка. Значит — Нарейко. Ведь он работал в Иванове одновременно со мною, и у нас с ним были кое-какие точки соприкосновения по работе. Можно будет что-нибудь придумать...
Ничего не говоря товарищам по камере, я вызвал вахтера и сказал, что хочу признаться в своих преступлениях лично начальнику областного УНКВД Блинову.
  Вскоре меня вызвали и привели в кабинет Блинова
- Я являюсь шпионом и членом правотроцкистской организации, в которую меня завербовал ваш заместитель... Нарейко... -  с видом кающегося грешника, опустив голову, сказал я.
- Я так и знал! - торжествующе воскликнул Блинов, не дав мне закончить фразу, от радости хлопнув себя по ляжкам.

Назавтра после моего «признания» меня вызвали к Рязанцеву, который встретил меня, как родного брата. И мы «работали», то есть я сочинял все новые и новые подробности о моей шпионской деятельности, а по вечерам в камере обдумывал, что можно еще более или менее правдоподобного присочинить, чьи «показания» и в какой части можно подтвердить, чтобы не повредить товарищам, которые еще, возможно, живы.
Рязанцев, несомненно, стремился попасть на должность заместителя начальника УНКВД и поэтому с такой радостью воспринял мое заявление. (Как я узнал потом, Блинов тоже был очень рад «разоблачению» Нарейко, поскольку последний являлся депутатом Верховного Совета РСФСР и членом бюро обкома партии, а сам Блинов депутатом не был и, естественно, предпочитал иметь своим заместителем не депутата.)

***
Днем меня повели в кабинет Блинова, где находились Блинов, Рязанцев, областной прокурор Куник и военный прокурор Шемякин. В кабинете была торжественная обстановка, ждали приезда Седина – члена ЦК, зампреда Верховного Совета РСФСР, первого секретаря Ивановского обкома. Ему я должен был подтвердить свои показания в отношении Нарейко…
- Ну, Шрейдер, я читал ваши показания о Нарейко. Ведь речь идет о депутате Верховного Совета и члене обкома. Неужели правда то, что вы показали? – спросил меня Седин.
Я судорожным движением расстегнул ворот гимнастерки и сказал:
- Вот? смотрите. Я весь избит. Вот незаживающие раны от ожогов, пыток и побоев. Меня бьют и пытают вот уже девять месяцев. Я написал о том, что Нарейко вербовал меня в шпионскую организацию, но все это ложь. Нарейко просто подлец, фальсификатор и палач! За это его и надо судить. Но, конечно, такой дурак не мог быть иностранным шпионом, а тем более не мог вербовать меня, так как я никогда и никаким шпионом не был…
- Что вы мне демонстрируете свои раны, - с гримасой неудовольствия сказал Седин. - Ведь Алексей Максимович Горький сказал: «Если враг не сдается — его уничтожают!» 
- Напрасно, Шрейдер, вы фокусничаете, - вмешался облпрокурор Куник. - То, что Нарейко японский шпион, уже подтвердили многие подследственные. Вы стали на неверный путь, провоцируя работников Блинова и Рязанцева, которых партия знает как преданных сынов. Что же касается ваших синяков, то мы знаем, что вы сами себе их сделали для демонстрации товарищу Седину.

Я убедился в абсолютной безнадежности моих попыток добиться правды и подписал свои показания против Нарейко в присутствии Седина.

- Вот и правильно, Михаил Павлович, - смягчившись, сказал Седин. - Лучше умереть, сняв с себя всю правотроцкистскую и шпионскую грязь. Мы будем ходатайствовать о сохранении вам жизни.

***
Опуская описание подлости, хочу сказать несколько теплых слов по адресу бессменного водителя моей машины в Иванове, замечательного парня, в прошлом пограничника - Сергея Степановича Курнатова.
После моего ареста, когда я еще никаких показаний не давал, меня на партийном собрании Главного управления милиции в Москве объявили сознавшимся немецким шпионом и террористом. В газете «Рабочий край» было напечатано, что «в органы пробрался матерый шпион и террорист Шрейдер, который ныне разоблачен».
На собрании работников НКВД и милиции в Иванове так же было объявлено, что я не только сознался в шпионаже, но уже расстрелян.
И вот мой бывший шофер Сергей Курнатов — единственный из присутствующих на этом собрании моих многочисленных подчиненных и сослуживцев — встал и заявил:
— С Михаилом Павловичем я работал бок о бок четыре года и никогда не замечал чего-либо, порочащего его как коммуниста. Он горел на работе, выезжал со мною вместе на самые опасные операции, и я не верю, что он враг народа.
Курнатова тут же сняли с работы, связанной с перевозкой начальства, и посадили на низкооплачиваемую работу…
Будучи в Москве Курнатов заходил к жене на квартиру и принес моим малышам какие-то сладости и подарки, купленные на деньги, выделенные из своих скромных заработков.
Только осенью 1973 года я смог найти Курнатова, который, как оказалось, так и работает шофером в Иванове и имеет уже внуков.
Я написал ему большое письмо, в котором сообщал, что считаю его своим самым верным другом.